Рильке жив. Воспоминания. Книга 1 - Морис Бетц

Не торопитесь с выводами и сравнениями. Кстати, мне кажется, я знаю, почему Вы были вынуждены уехать из Женевы: меня пригласили прочесть там лекцию, и господин де Траз, несомненно, хотел опубликовать этот Ваш фрагмент примерно в то же время. К сожалению, из-за слабого здоровья я не смог приехать, и я полагаю, что теперь, когда лекция отложена, «Женевское ревю» уже не так торопится получить Вашу рукопись. Кстати, после того, как Вы ее просмотрите, отправьте ее непосредственно в Женеву.

Ваш от всего сердца.

R. М. Рильке.

P. S. Прошу прощения за беспорядок в моих заметках; я записывал их во время чтения и не перечитывал, чтобы сэкономить время ….

Есть у меня одно опасение: не запутается ли типография, если рукопись, и без того очень сложная в некоторых местах, будет обременена дополнительными исправлениями? Может быть, мне следует сделать чистовую копию?

R. M. R.

Комментарии Рильке к моему переводу были написаны черными чернилами примерно на двадцати больших листах клетчатой бумаги, разлинованных синим карандашом; ссылки на страницы моей рукописи и некоторые замечания общего характера были написаны красными чернилами для большей наглядности.

Чистота этой рукописи, выверенность этого свода рекомендаций контрастировали с довольно бесформенным черновиком, который я решил отправить Рильке в спешке, воздерживаясь от дальнейшей обработки текста, работу, которую я мог бы продолжать до бесконечности; но при виде моей рукописи, испещренной всевозможными росчерками, я решил – по дурной привычке – приступить к этой работе только после корректуры оттиска.

На листах, которые Рильке прислал мне, были ссылки на ряд случаев явно ошибочного прочтения, сомнения в точном значении того или иного слова и множество вопросов, ответы на которые он доверил мне.

Может ли слово «inouï» во французском языке использоваться в его этимологическом, буквальном смысле? Не слишком ли оно износилось от употребления в переносном смысле, и не лучше ли прибегнуть к парафразе, чтобы подчеркнуть разницу, которую немецкий язык проводит между словами «unerhört» и «ungehört»? Для предложения, которое относится к Ибсену (Собрание сочинений, том V, стр. 98) и которое я перевел буквально: «parce que tu avais dans le sang de révéler», Рильке предложил более вольный, но в то же время более безопасный вариант: «parce que c’était la force de ton sang de révéler».

И добавил: «Это высказывание еще не до конца прояснено; оно призвано выразить тот факт, что Ибсен решил усилить все, что он наблюдал в своих эпруветах таким образом, что событие или перемена, которые кажутся крошечными перед его взором, чрезвычайно вырастают в его драмах и поэтому становятся видимыми для всех!» В других местах Рильке точно придерживался своего текста и защищал его от отступлений, которые могли бы привести к ошибкам. Я неверно перевел «cadenette» как «fourragère». Рильке заметил:

Но в «Ларуссе»[14] я нахожу: «„Cadenette“, существительное женского рода. Длинная коса волос, ниспадающая по обе стороны лица, которую носили в некоторых родах войск». Это именно то, что носил Кристиан IV: почему бы нам не оставить «каденетту»?

Далее последовало множество вопросов: следует ли переводить «unbeirrbar» как «immuable» или «imperturbable»? В таком случае «dann» лучше перевести как «puis» или «alors»? Правильно ли я понял смысл герба Delle Viste на геральдическом языке? Достаточно ли сказать о траурном платье, что оно было «effacée»? Чтобы не отходить от идеи молчания, заключенной в слове «verschwiegen», нельзя ли сказать, что это платье было «muette»? Лишь в редких случаях Рильке вводила в заблуждение недостаточная практика владения французским языком. Например, в связи с предложением, в котором я употребил выражение «n’a-voir de cesse que…», когда он спросил (логика, кстати, на его стороне): «Разве после «que» не пропущено слово «quand»? Разве нельзя написать: «Ils n’avaient de cesse que quand»?»

Вопросительные знаки, написанные красными чернилами, обозначали сомнение или подчеркивали беспокойство, возникшее в ходе обсуждения. Опасаясь, что количество вопросов, которые он мне задавал, может напугать меня, он то и дело перемежал их похвалой, также написанной красными чернилами: «Страница 6 очень хороша, очень хорошо сделана!» или: «История собаки Кавалер на странице 14 и последующих страницах необычайно хорошо сделана!»

Это письмо, эти критические замечания стали для меня уроком, и не единственным, которым я обязан его благородному примеру. Прежде всего, они заставили меня вспомнить фразу в «Заметках» о Феликсе Арвере[15]: «Он был поэтом и ненавидел приблизительность». Они показали мне, что если он умел впитывать плодотворные идеи своего бессознательного, то он также умел применять долгое терпение ремесленника в своей работе, научившись у Родена, что любовь и стремление к красоте бесполезны, если сначала не подготовить особые условия, позволяющие воплотить их в словах или вещах с помощью упорного ремесла. И самое главное, мне казалось, что я только в начале пути, и что меня еще ждут огромные трудности моего едва набросанного перевода.

Лето прошло за работой, которая несколько раз возобновлялась, приостанавливалась и перестраивалась. Я почти пожалел, что послал Рильке свой первый роман, который я предпочел бы увидеть брошенным под пресс. Перечитал «Сонеты к Орфею», за которые я едва поблагодарил его предыдущим летом, – их строгая красота только сейчас начала меня осенять. План поездки в Рим то набрасывался, то снова откладывался… О поездке в Мюзот не могло быть и речи. В конце августа я получил следующее письмо:

Замок Мюзо-сюр-Сьер (Вале), Швейцария

26 августа 1924 г.

Уважаемый господин Бетц,

Жители Вале удивляются своему холодному, дождливому лету, так непохожему на лето, к которому мы давно привыкли. Я до известной степени степени валлиец (из-за моей башни, моего сада и моего маленького виноградника), чтобы удивляться вместе с ними, но кроме этого у меня есть и другие причины для удивления, очень личные для меня. Мое лето сложилось совсем не так, как я планировал: я надеялся, что буду много читать в тени двух моих деревьев, а теперь выяснилось, что я почти всегда отсутствовал в Мюзот и приезжал сюда лишь от случая к случаю, чтобы ужаснуться почте, скопившейся за время моих многочисленных отлучек! За кипами писем я вижу прекрасные книги, которые хочу прочитать, но всё никак не доберусь до них. (За исключением прекрасного «Зелёного попугая»[16] принцессы Бибеско[17], который я взял с собой в путешествие, но до сих пор даже не открыл).

Это объясняет мое молчание! Мне очень стыдно, что я не поблагодарил Вас за вашу книгу (я всегда рассчитывал сделать это после ее прочтения) – и за то, что я смог получить Ваше прекрасное, длинное письмо, не сказав ни слова, и, позднее, за тот выпуск «Тенденций», который я пролистал с живейшим интересом.

При этом я каждый раз немножко надеялся на Ваше путешествие в Рим, эгоистично полагая, что этим я буду обязан Вашему проезду мимо Сьерра. Но из этого ничего не вышло. Если бы мне не пришлось постоянно отменять свои планы, я мог бы приехать в Париж на несколько недель осенью; в этом случае одним из первых моих обязательств было бы пожать Вам руку. Ну наконец-то!

Искренне Ваш!

R. М. Рильке

Рильке впервые объявил о своем скором приезде в Париж. Его план осуществился несколько позже, чем он предполагал в то время.

Первая встреча

Однажды в январский полдень 1925 года, вернувшись домой, я обнаружил на своем столе письмо, только что доставленное посыльным из отеля «Фойот» [Hotel Foyot]. Оно было от Рильке, который накануне вечером прибыл в Париж и сообщал мне о своем приезде.